весь√ќЋ”Ѕќ…урал

эротические иstoryи 

Rambler's Top100TopList

UG \ »стории

 
МИТИНА КОМНАТА   автор: Влад Юркун страница: 1

*Nox et hiems longaeque via,
saevique dolores mollibus
his castris, et labor omnis inest.

Безумная ночь, бесконечная даль,
жестокие страдания,
все труды собраны в стане любви
Овидий. Наука любви. II, 235. *
-------------------------------------------------------------------------------


На целый месяц я приехал в большой загородный дом брата моей матери,
академика. Его семья вечно прибывала в заграничных командировках, поэтому
виделись мы редко, да и отношения моей матери с братом не складывались. На
редких семейных торжествах, которых в последние годы становилось все меньше, я
встречал своих единственных родственников с материнской стороны - худого
высокого старичка с бородой и его увешенную диковинной бижутерией
жену-искусствоведа, и еще реже своего двоюродного брата Митю - Митеньку, как
почему-то звали его все. Митя был высокомерным в отношениях со мной, особенно
сейчас, когда учился во французском университете.

Если кому-то и удавалось помирить наши семьи, то только бабушке. И сейчас она
уговорила дядю пустить меня пожить в их загородном доме. Замечательная у меня
бабушка - в жилах дворянская кровь. Выбрал ее когда-то в жены красный
комиссар, потом хорошо пошедший по партийной линии.

- А Митенька тебя не дождался, в аэропорт уехал, ему сегодня в Париж
возвращаться, на пленер, - мягко говорила бабушка, по-старому, по-московски.

Митенька брал уроки у какого-то американского авангардиста - то ли художника,
то ли фотографа.

Одна Митенькина картина была подарена мне на день рождения. С первого взгляда
и не поймешь, что на этой картине нарисовано, а если приглядеться, то можно
было разглядеть три мужских тела. Сначала решено было картину повесить в самый
дальний угол - темный проход между прихожей и спальней, но бабушка, задумавшая
после смерти дедушки сдружить наши семьи, настояла перевесить ее ко мне в
комнату. Мне было безразлично, но когда друзья всякий раз стали надо мной
издеваться, а никакие рассказы о парижских авангардистах не помогали, я
спрятал картину за шкаф, повесив на ее место большой плакат с Ван Дамом.

...Бабушка с доброй улыбкой смотрела на меня, ровно выкладывая в вазочку
сладкое ореховое печенье - мое любимое, какое могла делать только она. А еще
стоял посреди стола торт "Муравейник" - тоже ее произведение.

- Может, Саньку пригласить, - ты не знаешь, он не приехал!?

- Александр Владимирович - бабушка всех называла по имени и отчеству - здесь с
начала лета, о тебе расспрашивал, только сейчас они на водохранилище, жара
такая...

Приятные мысли роем кружились в моей голове, когда на воздухе в саду я уплетал
бабушкино печенье, от которого шел пьянящий медовый аромат. Так же кружились
вокруг стола обманутые медовым запахом пчелы и осы. Глухо упал в вазу с
вареньем и перевернулся мохнатый шмель. Бабушка ушла в дом... Я протягивал
руку к столу за печеньем, медленно глотал из стакана горячий чай и смотрел то
на видневшийся сквозь сосны омут, то на самое дальнее окно на верхнем этаже -
окно Митиной комнаты.

- ...А Митина комната открыта? - прокричал я бабушке, появившейся на балконе
библиотеки.

- Не знаю, он уехал рано, оставил только записку. Поднимитесь посмотреть в
кабинет...

- Жаль, если нет ключа!

...Досаду я тут же выместил на тонувшем в малиновом варенье шмеле, одним
щелчком отправив его на дно вазы. Облизав с пальца сладкий малиновый сироп, я
пошел в дом.

Дверью в Митин кабинет, как называла его бабушка, заканчивалась витая
лестница, начинавшаяся посреди гостиной. Я старался подниматься медленно и на
последнем витке зажмурил глаза, чтобы не сразу увидеть дверь, и почувствовал
руками теплый солнечный луч, горячие деревянные перила - дверь была открыта,
ключ торчал из замочной скважины.

Я разлегся на огромном широком диване посреди кабинета.

- Здорово! Е-е-е-есть! - от радости воскликнул я, вскочив на колени, и тогда
на пустынном Митином столе увидел небольшую книгу, а на ней записку... На
неровно обрезанной грубой розовой бумаге ровным Митиным почерком с завитушками
было написано в его манере на незнакомых мне языках:

Andre. Eh bien! Отрабатывай свое raison d'etre здесь...

Conditio sine qua non... Com amore*

...И зеленая книжка тисненая золотом: "Апулей Метаморфозы или ЗОЛОТОЙ ОСЕЛ в
XI книгах". Ну вот, какая-то древнегреческая тягомотина! - Подумал я... -
Придется читать. Пролистав несколько страниц, я бросил маленький томик на
кровать, собираясь осилить несколько страниц вечером.

Сейчас мне хотелось лучше осмотреть Митину комнату, в которой за несколько
месяцев многое изменилось. Добавилось Митиных картин... У окна висело что-то
большое и похожее на его подарок: руки, ноги, а это что? - подумал я, - и
почувствовал краску на своем лице. На огромном квадрате картона были очень
похоже нарисованы двое мужчин: они занимались любовью.

- Вот это да! - ну и Митя...

Только сейчас до меня стал доходить смысл нескольких разговоров между матерью
и отцом о двоюродном брате, которые при моем появлении внезапно заканчивались.

Я так и стоял бы, внимательно разглядывая почти фотографическое Митино
рисованье, если бы не почувствовал, как на невольно протянутую к центру
картины руку из моего открытого от удивления рта упала капля слюны. Я
сглотнул, потом еще раз.

Я оглядывался по комнате и искал то ли опровержения, то ли подтверждения своим
чувствам. Я смотрел то на картину, то на камин - там стояла небольшая
бронзовая скульптура. Митя хвастался: одна в Европе, другая в Саратове, третья
у него.

"Вечная весна" - едва прикрытый богатырь с буквально вылепленным поднявшимся
членом набрасывался на пышную с большими грудями женщину. Я смотрел на
богатыря, потом на картину...

Как это между мужчинами получается?

Немного пораздумав, я выбрал "Вечную весну".

В кресле у камина лежала книга, я открыл ее - на картинке целовались трое
мужчин...

Теперь мне стало просто интересно.

Название - Homosexuality in literature...

Картинок в книжке было предостаточно: мужчины - совсем молодые и в возрасте
были друг с другом по-разному. Я с интересом разглядывал их, чувствуя легкую
дрожь в теле, косился на дверь Митиной комнаты: не вошла бы бабушка... Мой
член давно пробивался сквозь плотную ткань шорт. А в голове вертелась одна и
та же мысль: неужели мне это нравится?!

Но ведь нравится же, и не будет ничего страшного... Я расстегнул ширинку.

...Вернув книгу на кресло, я предусмотрительно заложил понравившееся мне
место, потом вновь осмотрел комнату и остановил взгляд на полках с
видеофильмами. Здесь был весь набор номинантов на "Оскара" за последние
несколько лет. Многого я не видел и откладывал в сторону, чтобы посмотреть. За
первым рядом кассет обнаружился второй, где шли незнакомые мне названия -
"Такси до туалета", "Кэрель", "Себастьян". Дальше множество кассет с надписями
на иностранных языках в глянцевых рубашках с накаченными обнаженными мужчинами.

Неужели Митя - голубой? Наверное - голубой, голубой...

- Не хочу играть с тобой! - непроизвольно произнес я вслух.

Это догадка легко превращалась в моей голове в твердое убеждение, потому что
расставляла по местам многое из прежде непонятного мне в Митином образе жизни.

На соседней стене и над столом висело в беспорядке множество фотографий. Митя
еще мальчишкой умудрился заполучить портреты с трогательными автографами - вот
Андрей Миронов, вот сказочник Миляр, а вот под этим - Кенегсон, а вот там, в
тени - "Митеньке от Эдиты!", или вот еще фотография парня у рояля и легко
запоминающийся питерский телефон - почти одни единицы...

Любопытство терзало меня. Вот на этой кассете трое мужественных накаченных
парней - неужели и такие тоже, как Митя?

Предусмотрительно я спустился вниз.

Бабушка возилась на кухне, телевизор надрывался знакомыми позывными
телесериалов. Я придумал, что улягусь спать рано: мол, с дороги устал, книжки
почитаю, а захочу уйду на пляж к водохранилищу по задней лестнице.

- А ужин как же? - возмущалась бабушка, - а "Муравейник" нетронутый - завтра
ведь уже не то будет.

- Да, устал... - демонстративно зевая, говорил я, - а "Муравейник" с собой
возьму наверх.

- Кувшин с морсом из клюквы в холодильнике возьми, и чтобы с завтрашнего дня -
завтрак, обед, полдник, ужин - все по расписанию.

Бабушка считала своим долгом вкусно кормить целых две семьи. Ни одно семейное
сборище не обходилось без ее кулинарных изысков. А за столом устраивался целый
ритуал, и в лабиринте вилок, ножей, ложечек, лопаточек мог помочь мне
разобраться все тот же Митя.

Да, не ожидал я от Мити, молчаливого Мити.

Самое удивительное, что внешне, несмотря на четырехлетнюю разницу в возрасте,
мы с ним были очень похожи, и меня иногда путали с Митей. Особенно, когда он
переставал носить короткую щетину: останавливали на улице, как-то обратились в
метро, а однажды в Петербурге после спектакля в Александринке, где часто бывал
Митя, какой-то лысоватый человек подошел и спрашивал что-то поочередно на
нескольких иностранных языках.

Тихо и спокойно было в Митиной комнате. Я дожидался, когда уснет бабушка,
листая в качалке Митину книгу про голубых.

Медленно темнело, я чувствовал, как сквозь мелкую сетку из открытого окна
двигался внутрь сухой остывающий воздух соснового леса.

Листая книгу американского психолога, я невольно спрашивал себя, почему всегда
так отстранялся от Мити, славного Мити. А может, он не был высокомерным,
может, я не хотел его понимать?

Я всегда был сентиментальным: мне хотелось пожалеть Митеньку. Неужели я
отстранялся от него, потому что он нравился мне? А он, действительно, нравился
мне. И ведь когда мы были мальчишками, то дружили. Каждое лето на каникулах
вместе спали здесь в этой комнате.

...Я думал об удовольствии, запретном наслаждении, мне хотелось попробовать,
мне хотелось увидеть, как это у них - у мужчин.

Фильм, выбранный мной, начинался интригующе: трое встречались в туалете и
любили друг друга в рот. Мне понравилось: возбужденный, я был занят только
собой и наблюдал за экраном, когда услышал через окно шум отъезжающей машины,
едва различимый звонок у калитки и голос: "Это я - Митя...".

Я бросился выключать видеомагнитофон.

Митя вернулся, но почему? Укрывшись одеялом с головой, сделав вид, что сплю, я
начал ждать.

"Андрей, здравствуй... не притворяйся, я видел свет из окна, ты еще не спишь?"
- кто-то трепал меня за плечо.

Я решил играть до конца, что-то простонал, повернулся на неяркий ночной свет,
потянулся, протирая глаза.

- А, Митя, привет! Ты не улетел...

- Нет, рейс отложили, что-то из-за жары: полечу завтра в обед. Ну а ты как -
начал Апулея?

И только сейчас, когда Митя присел на край дивана, я увидел за ним открытые
полки с кассетами и отдельно на полу - стопку с обнаженными мужчинами,
отобранную мной для просмотра. Я не знал, что делать еще и потому, что все это
одновременно со мной увидел и Митя.

К тому же - о, ужас - я понял, что лежал сейчас совершенно раздетый, а мои
белые плавки валялись прямо посреди Митиного кабинета.

- Так ты и без Апулея тут развлекаешься, - говорил Митя, смотрел на меня
своими синими глазами с какой-то по странному доброй улыбкой.

- Ну, да ладно, я устал сегодня, ты приберись здесь, а я сейчас. И не надо
разбрасывать по кабинету свое белье даже в моем отсутствии. А то критика потом
напишет. - Он присел на колени рядом с моими трусиками, прижал их к своей
груди и с ухмылкой продолжал. - Как про партнера Людмилы Марковны после одного
фильма (он кивнул на портрет Гурченко на стене): "Герой признается ей в любви,
бесстыдно целуя отдельные части ее интимного туалета".

...И едва коснулся губами моего белья.

Я продолжал лежать, не шелохнувшись: что же делать?

Мне хотелось попробовать все то, что я только что видел на экране, но я был
смущен Митей. С одной стороны, какое-то до сих пор неизвестное мне чувство
теплилось в груди, и было так легко, когда открывается второе дыхание на
дистанции.

Но как же это возможно: мужчина с мужчиной, брат с братом?

В полутьме я видел камин и "Вечную весну". В этой скульптуре женщина была как
бы в тени, в стороне от мужчины. Доступная - она лежала рядом, а он сейчас,
когда свет падал иначе, сверху, от широко распахнутой в Митину комнату двери,
смотрел вовсе не на нее. Он смотрел на меня...

***

Первую ночь с Митей в Митиной комнате я никогда не забыл. Потом был целый
месяц без Мити, хотя нет - он был где-то рядом, в этой комнате.

А собственно, той ночью ничего особенного не произошло.

Мы совершенно ни о чем не говорили: все беседы, споры, обсуждения были позже.
...Была страсть, потом - любовь, потом - привязанность, потом была дружба, а
несколько лет спустя осталось лишь воспоминание.

Но до сих пор я помню, я иногда чувствую во сне его свежие губы, рубиновые от
холодного клюквенного морса. И никто никогда и нигде так не целовал моих
закрытых глаз.

Проснувшись от яркого солнца к обеду, я обнаружил на столе другую книгу -
Овидия.

Она, Митя, была неплохим эпиграфом к нашей с тобой истории. Истории, которая
еще была впереди.

Мужчина с мужчиной - брат с братом...

Ах, умный Митя, слишком умный Митенька.

Ну, и где же ты сейчас?

Прости, но ведь тогда я так и не прочитал Апулея.